Неточные совпадения
Блажен избравший себе из всех прекраснейшую страсть; растет и десятерится с каждым часом и минутой безмерное его блаженство, и
входит он глубже и глубже
в бесконечный рай своей
души.
Неизъяснимое, новое чувство
вошло к нему
в душу.
— Но позвольте: зачем вы их называете ревизскими, ведь души-то самые давно уже умерли, остался один неосязаемый чувствами звук. Впрочем, чтобы не
входить в дальнейшие разговоры по этой части, по полтора рубли, извольте, дам, а больше не могу.
К вам
в комнату на несколько минут;
Там стены, воздух — всё приятно!
Согреют, оживят, мне отдохнуть дадут
Воспоминания об том, что невозвратно!
Не засижусь,
войду, всего минуты две,
Потом, подумайте, член А́нглийского клуба,
Я там дни целые пожертвую молве
Про ум Молчалина, про
душу Скалозуба.
«Это новое чувство не изменило меня, не осчастливило, не просветило вдруг, как я мечтал, — так же как и чувство к сыну. Никакого сюрприза тоже не было. А вера — не вера — я не знаю, что это такое, — но чувство это так же незаметно
вошло страданиями и твердо засело
в душе.
Туман, застилавший всё
в ее
душе, вдруг рассеялся. Вчерашние чувства с новой болью защемили больное сердце. Она не могла понять теперь, как она могла унизиться до того, чтобы пробыть целый день с ним
в его доме. Она
вошла к нему
в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.
Катавасов,
войдя в свой вагон, невольно кривя
душой, рассказал Сергею Ивановичу свои наблюдения над добровольцами, из которых оказывалось, что они были отличные ребята. На большой станции
в городе опять пение и крики встретили добровольцев, опять явились с кружками сборщицы и сборщики, и губернские дамы поднесли букеты добровольцам и пошли за ними
в буфет; но всё это было уже гораздо слабее и меньше, чем
в Москве.
—
Входить во все подробности твоих чувств я не имею права и вообще считаю это бесполезным и даже вредным, — начал Алексей Александрович. — Копаясь
в своей
душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно. Твои чувства — это дело твоей совести; но я обязан пред тобою, пред собой и пред Богом указать тебе твои обязанности. Жизнь наша связана, и связана не людьми, а Богом. Разорвать эту связь может только преступление, и преступление этого рода влечет за собой тяжелую кару.
— Знаю, барин, что для моей пользы. Да, барин, милый, кто другому помочь может? Кто ему
в душу войдет? Сам себе человек помогай! Вы вот не поверите — а лежу я иногда так-то одна… и словно никого
в целом свете, кроме меня, нету. Только одна я — живая! И чудится мне, будто что меня осенит… Возьмет меня размышление — даже удивительно!
«Вот об этих русских женщинах Некрасов забыл написать. И никто не написал, как значительна их роль
в деле воспитания русской
души, а может быть, они прививали народолюбие больше, чем книги людей, воспитанных ими, и более здоровое, — задумался он. — «Коня на скаку остановит,
в горящую избу
войдет», — это красиво, но полезнее
войти в будничную жизнь вот так глубоко, как
входят эти, простые, самоотверженно очищающие жизнь от пыли, сора».
«Семейные бани И. И. Домогайлова сообщают, что
в дворянском отделении устроен для мужчин
душ профессора Шарко, а для дам ароматические ванны», — читал он, когда
в дверь постучали и на его крик: «
Войдите!»
вошел курчавый ученик Маракуева — Дунаев. Он никогда не бывал у Клима, и Самгин встретил его удивленно, поправляя очки. Дунаев, как всегда, улыбался, мелкие колечки густейшей бороды его шевелились, а нос как-то странно углубился
в усы, и шагал Дунаев так, точно он ожидал, что может провалиться сквозь пол.
Стародум(с важным чистосердечием). Ты теперь
в тех летах,
в которых
душа наслаждаться хочет всем бытием своим, разум хочет знать, а сердце чувствовать. Ты
входишь теперь
в свет, где первый шаг решит часто судьбу целой жизни, где всего чаще первая встреча бывает: умы, развращенные
в своих понятиях, сердца, развращенные
в своих чувствиях. О мой друг! Умей различить, умей остановиться с теми, которых дружба к тебе была б надежною порукою за твой разум и сердце.
Но мы не станем передавать все течение его мыслей, да и не время нам
входить в эту
душу: этой
душе свой черед.
В семь часов вечера Иван Федорович
вошел в вагон и полетел
в Москву. «Прочь все прежнее, кончено с прежним миром навеки, и чтобы не было из него ни вести, ни отзыва;
в новый мир,
в новые места, и без оглядки!» Но вместо восторга на
душу его сошел вдруг такой мрак, а
в сердце заныла такая скорбь, какой никогда он не ощущал прежде во всю свою жизнь. Он продумал всю ночь; вагон летел, и только на рассвете, уже въезжая
в Москву, он вдруг как бы очнулся.
Она замолкла, как бы что задавив
в душе. Она еще не могла опомниться.
Вошла она, как оказалось потом, совсем нечаянно, вовсе ничего не подозревая и не ожидая встретить, что встретила.
Многие из «высших» даже лиц и даже из ученейших, мало того, некоторые из вольнодумных даже лиц, приходившие или по любопытству, или по иному поводу,
входя в келью со всеми или получая свидание наедине, ставили себе
в первейшую обязанность, все до единого, глубочайшую почтительность и деликатность во все время свидания, тем более что здесь денег не полагалось, а была лишь любовь и милость с одной стороны, а с другой — покаяние и жажда разрешить какой-нибудь трудный вопрос
души или трудный момент
в жизни собственного сердца.
Он пришел
в столовую. Тетушки нарядные, доктор и соседка стояли у закуски. Всё было так обыкновенно, но
в душе Нехлюдова была буря. Он не понимал ничего из того, что ему говорили, отвечал невпопад и думал только о Катюше, вспоминая ощущение этого последнего поцелуя, когда он догнал ее
в коридоре. Он ни о чем другом не мог думать. Когда она
входила в комнату, он, не глядя на нее, чувствовал всем существом своим ее присутствие и должен был делать усилие над собой, чтобы не смотреть на нее.
В то время, как один из денщиков, исполнявший должность камердинера,
вошел с карточкой Нехлюдова, посредством блюдечка говорила
душа Иоанны д’Арк.
Когда судебный пристав с боковой походкой пригласил опять присяжных
в залу заседания, Нехлюдов почувствовал страх, как будто не он шел судить, но его вели
в суд.
В глубине
души он чувствовал уже, что он негодяй, которому должно быть совестно смотреть
в глаза людям, а между тем он по привычке с обычными, самоуверенными движениями,
вошел на возвышение и сел на свое место, вторым после старшины, заложив ногу на ногу и играя pince-nez.
Эту мировую
душу постигала и отчетливо выразила свое постижение древняя философия
в лице Платона и Плотина, это же учение
вошло в качестве необходимого элемента и
в христианскую философию [
В творениях отцов церкви учение о мировой
душе обычно сливается с учением о человеке и церкви, с христологией, антропологией и экклезиологней.
Схождение матери и превращение мужского начала
в женское и обратно абсолютно неустранимо
в подобных случаях, ибо
душа человека, умершего без детей, не может уже
войти в тело мужчины, если она не имеет души-сестры, бывшей раньше супругой.
А для того чтобы жизненно уверовать, опытно воспринять то, что
входит в православие, вернуться к его «практике», нужно было совершить еще долгий, долгий путь, преодолеть
в себе многое, что налипло к
душе за годы блужданий.
Русский народ есть
в высшей степени поляризованный народ, он есть совмещение противоположностей [Я это выразил
в старом этюде «
Душа России», который
вошел в мою книгу «Судьба России».].
В сущности, он и не доверялся никогда; он рассчитывал на генерала, чтобы только как-нибудь
войти к Настасье Филипповне, хотя бы даже с некоторым скандалом, но не рассчитывал же на чрезвычайный скандал: генерал оказался решительно пьян,
в сильнейшем красноречии, и говорил без умолку, с чувством, со слезой
в душе.
Послушайте, когда я давеча
вошел сюда и посмотрел на ваши милые лица, — я теперь очень всматриваюсь
в лица, — и услышал ваши первые слова, то у меня,
в первый раз с того времени, стало на
душе легко.
Вошел он
в комнату, где лежал Марко Данилыч. Там ни
души не было. Покойник, совсем уж одетый, лежал под простыней. Подошел к нему Патап Максимыч и раздумался сам с собою.
— Ах, всем бы сердцем, всей бы
душой я хотела
войти в корабль, — с глубоким вздохом сказала Дуня.
Так и не дал. Насилу даже встал, такой-сякой, как он к нему
в избу
вошел. Забыл, подлая
душа, что когда ополчение устраивалось, он ему поставку портянок предоставил…
Но, почти помимо их сознания, их чувственность — не воображение, а простая, здоровая, инстинктивная чувственность молодых игривых самцов — зажигалась от Нечаянных встреч их рук с женскими руками и от товарищеских услужливых объятий, когда приходилось помогать барышням
входить в лодку или выскакивать на берег, от нежного запаха девичьих одежд, разогретых солнцем, от женских кокетливо-испуганных криков на реке, от зрелища женских фигур, небрежно полулежащих с наивной нескромностью
в зеленой траве, вокруг самовара, от всех этих невинных вольностей, которые так обычны и неизбежны на пикниках, загородных прогулках и речных катаниях, когда
в человеке,
в бесконечной глубине его
души, тайно пробуждается от беспечного соприкосновения с землей, травами, водой и солнцем древний, прекрасный, свободный, но обезображенный и напуганный людьми зверь.
Вошла Никитишна.
В одной руке несла стакан с водой,
в другой кацею с жаром и ладаном. Стакан поставила на раскрытое окно, было бы
в чем ополоснуться
душе, как полетит она на небо… Кацеéю трижды покадила Никитишна пóсолонь перед иконами, потом над головой Насти.
Вошла с книгой канонница Евпраксея и, став у икон, вполголоса стала читать «канон на исход
души».
Но с Лебедевым мы, хотя и земляки, видались только
в аудиториях, а особенного приятельства не водили. Потребность более серьезного образования, на подкладке некоторой даже экзальтированной преданности идее точного знания, запала
в мою если не
душу, то голову спонтанно,говоря философским жаргоном. И я резко переменил весь свой habitus, все привычки, сделался почти домоседом и стал вести дневник с записями всего, что
входило в мою умственную жизнь.
Язычество было необходимой, элементарной ступенью
в процессе мирового откровения; без этой ступени никогда мир не пришел бы к христианскому сознанию;
в язычестве была неумирающая правда, правда божественности мировой
души, божественности матери-земли, которая должна
войти в дальнейшее развитие религиозного сознания.
Тем и отличается новая религиозность, нарождающаяся
в мире, что Церковь для нее есть премудрая мировая
душа,
в которую
входит не только вся полнота «духовного», но и вся полнота «светского».
Объективно-космическая мистика язычества, мистика мировой
души вошла в Церковь и
в ней реально пребывает.
Новая религиозная
душа войдет в Церковь не для отрицания творчества жизни, а для ее освящения; с ней
войдет весь пережитой опыт, все подлинные мирские богатства.
Вся античная культура
вошла в средневековье, мировая
душа жила и развивалась
в течение этих оклеветанных веков.
Я сижу дома
в кружке добрых знакомых, болтаю, смеюсь; нужно съездить к больному; я еду, делаю, что нужно, утешаю мать, плачущую над умирающим сыном; но, воротившись, я сейчас же
вхожу в прежнее настроение, и на
душе не остается мрачного следа.
Словом, когда я
вошел к нему,
в душе моей звучали фальшивые струны.
Я решил
в душе высидеть, замирая, пока Татьяна Павловна выпроводит гостью (если на мое счастье сама не
войдет раньше зачем-нибудь
в спальню), а потом, как уйдет Ахмакова, пусть тогда мы хоть подеремся с Татьяной Павловной!..
И дерзкий молодой человек осмелился даже обхватить меня одной рукой за плечо, что было уже верхом фамильярности. Я отстранился, но, сконфузившись, предпочел скорее уйти, не сказав ни слова.
Войдя к себе, я сел на кровать
в раздумье и
в волнении. Интрига
душила меня, но не мог же я так прямо огорошить и подкосить Анну Андреевну. Я вдруг почувствовал, что и она мне тоже дорога и что положение ее ужасно.
Едва мать и отец успели снять с себя дорожные шубы, как
в зале раздался свежий и громкий голос: «Да где же они? давайте их сюда!» Двери из залы растворились, мы
вошли, и я увидел высокого роста женщину,
в волосах с проседью, которая с живостью протянула руки навстречу моей матери и весело сказала: «Насилу я дождалась тебя!» Мать после мне говорила, что Прасковья Ивановна так дружески, с таким чувством ее обняла, что она ту же минуту всею
душою полюбила нашу общую благодетельницу и без памяти обрадовалась, что может согласить благодарность с сердечною любовью.
Вы увидите, как острый кривой нож
входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и проклятиями раненый вдруг приходит
в чувство; увидите, как фельдшер бросит
в угол отрезанную руку; увидите, как на носилках лежит,
в той же комнате, другой раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, — увидите ужасные, потрясающие
душу зрелища; увидите войну не
в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну
в настоящем ее выражении —
в крови,
в страданиях,
в смерти…
Барыня-то оказалась доброй
душою,
в положение ее горестное
вошла, адрес взяла — помогу, дескать, после похорон.
— Живет! Вон окно-то — там и ютится. Был я у него намеднись, нагажено у него, насорено
в горнице-то! Ни у дверей, ни у окон настоящих запоров нет;
войди к нему ночью,
задуши — никто три дня и не проведает! Да и сам-то он словно уж не
в уме!
Здесь я должен
войти в глубину
души этой дамы и объяснить довольно странные и
в самом деле волновавшие ее
в настоящую минуту чувствования.
— Что тут у вас делается,
душа моя? — спрашивал Иван Семеныч, как только
вошел в кабинет к Петру Елисеичу. — Бунт…
На дворе стоял почти зимний холод. Улицы покрыты были какой-то гололедицей, чем-то средним между замерзшим дождем и растаявшим снегом, когда
в скромную
в то время квартиру нового редактора-издателя
вошел Иван Андреевич Вашков, довольно хороший и известный
в Москве литератор, но вечно бедствовавший, частью благодаря своему многочисленному семейству, состоявшему из семи или восьми
душ, а частью (и даже большей) благодаря своей губительной и неудержимой страсти к вину.
Многие из слов Михалевича неотразимо
вошли ему
в душу, хоть он и спорил и не соглашался с ним.
Детьми мы все очень стеснялись его, чувствовали себя При папе связанно и неловко. Слишком он был ригористичен, слишком не понимал и не переваривал ребяческих шалостей и глупостей, слишком не чувствовал детской
души. Когда он
входил в комнату, сестренки, игравшие
в куклы или
в школу, смущенно замолкали. Папа страдал от этого, удивлялся, почему они бросили играть, просил продолжать, замороженные девочки пробовали продолжать, но ничего не выходило.
Потом стал думать о другом. Подошел к дому,
вошел в железную, выкрашенную
в белое будку нашего крыльца, позвонил. Почему это такая радость
в душе? Что такое случилось? Как будто именины… И разочарованно вспомнил: никаких денег нет, старик мне ничего не дал, не будет ни оловянных армий, ни шоколадных окопов…